<< Главная страница

Ольга Ларионова. Солнце входит в знак...






- Ты с ума сошел, - сказал Фасс. Сутулая спина, нависшая над пультом управления, не шевельнулась.
- Там же первобытные орды, в лучшем случае - раннее рабовладение!
- Вспомни легенду о Марле, - отозвался наконец Сибл.
- Легенда о Марле! - Фасс хлопнул себя по брючным карманам с такой яростью, что одна из сигнальных лампочек на течеискателе, перед которым он сидел на корточках, судорожно замигала. - Легенда о Марле!.. Да хочешь, я скажу тебе, сентиментальному старому дураку, как в действительности кончил Марль? Его попросту съели. Потому-то наши и не смогли обнаружить эту легендарную могилу Марля, хотя перерыли сверху донизу всю ту обетованную планетку, которую ему заблагорассудилось выбрать в качестве приюта своей романтической старости!
- А ты-то что бесишься? - спросил Сибл.
- Да то, то и еще раз то, что тебе девяносто три, и в любом оружии рано или поздно кончаются заряды - это не в переносном смысле, а в прямом. И на что- ты способен, если тебе не останется ничего, кроме рукопашной?
- А оружия я с собой не возьму. Вообще.
- Ну знаешь...
- Дай мне только одноместную ракетку, которую ты загробил на Сирре. Тормозные двигатели у нее в порядке, стабилизаторы горизонтального планирования - тоже, а большего мне и не надобно.
- Как же, дал я тебе этот гроб! Сибл ссутулился еще больше.
- Неужели за семьдесят два года полетов я не заработал даже этой вагонетки, годной только на переплавку?
- Да не устраивай мне этой мелодрамы с космическими жертвоприношениями! - крикнул Фасс. - Уж если тебе так приспичило кончать свой век на этой захолустной тарелке, леший с тобой - я спущу тебя вниз на экспедиционном катере, мы построим тебе вполне комфортабельную берлогу "Отель питекантропус", настреляем и накоптим дичи, а потом...
- Не суетись, - сказал Сибл примирительно, - полечу я все равно один, а что касается берлоги - не в ней дело, или построю собственными силами, или примощусь где-нибудь под...
Он оттолкнулся руками от пульта и нервно зашагал по рубке, досадуя на то, что чуть было не проговорился.
- И вот что. Фасс, пожалуйста, не следи за моей посадкой. Мне будет проще, если с самого начала я буду надеяться только на себя.
- Очень мне нужно за тобой следить! - буркнул Фасс. Он помнил об импульсном передатчике, которым были оснащены решительно все виды вспомогательного космического транспорта. Так что местонахождение ракетки Сибла все равно можно будет фиксировать автоматически.
Сибл же об этом не думал, так как давно уже прикинул, что при всем желании Фасс сможет засечь только точку приземления его кораблика; но дальше он воспользуется левитром-вездеходом, а с его помощью даже за сутки можно забраться так далеко в глубь горного массива или непроходимых тропических зарослей, что для его розысков потребовалось бы снаряжать целую спасательную экспедицию. Так уж пусть Фасс с самого начала смирится с тем, что Сибл навсегда исчезнет в дебрях этой первобытной планеты, которая пепельной неживой темнотой давила на иллюминатор нижнего обзора.
- В конце концов, - произнес он вслух, - каждый из нас волен выбрать себе планету, на которой ему хочется окончить свою жизнь. Так вот, я выбираю ту, на которой меня оставят одного. Это мое право, и ты знаешь, что оно свято.
- Ты погоди, Сибл, - Фасс перешел на просительный тон. - Покрутимся возле нее еще один день - при внимательном рассмотрении некоторые вещи перестают казаться привлекательными...
- И минутная блажь пройдет, так? И я выберу то, что выбирали все и всегда - почти все и почти всегда... Возвращение домой! Но ведь я возвращался бессчетное число раз, и что было моим домом? Маленький кабачок возле Четвертого континентального космопорта. В этом маленьком кабачке каким-то чудом помещалась уйма народу, - во всяком случае, я там наблюдал не меньше двух десятков этаких бравых отставников с пожизненным космическим загаром и неистребимой тягой к воспоминаниям. Я прилетал через полгода - воспоминания не иссякали. Я отсутствовал год - и возвращался к самой кульминации очередной серии... Я боюсь этого, Фасс. Я боюсь, я не хочу себя - вот такого, окруженного почетом и сопливыми курсантами, с кружкой безалкогольной шипучки и фонтаном воспоминаний о наших с тобой приключениях... Ты понимаешь, я хочу, чтобы в том моем настоящем, которое еще мне осталось, было еще хоть что-нибудь, кроме прошлого.
- А ты уверен, что тебе гарантировано настоящее, после того как ты врежешься на этой развалюхе в самые натуральные первобытные джунгли?
Сибл промолчал. Они и так говорили слишком долго, хотя обоим было ясно, что все обдумано давным-давно, слишком давно, чтобы сейчас вот отступать.
- Ну ладно, - сказал Фасс, - кончили на этом. Я ведь знал, что ты нанимаешься в свой последний рейс, и должен был приготовиться к любым сюрпризам. Но сейчас я прошу тебя об одном: если по мере приближения к поверхности ты почувствуешь, что твои фантазии начинают блекнуть, - немедленно возвращайся.
- Фасс, это не фантазии.
- Ну да, это мечта твоей жизни. И именно с этой дурацкой мечтой ты выбивал себе разрешение на последний рейс. - Фасс всеми силами старался сдерживаться, но с каждой минутой у него это получалось все хуже и хуже. - Скромная мечта о тихом уголке, где ты будешь царем и богом. Спокойно, спокойно, не бросайся на меня - диспута не будет. Я только четко сформулирую, о чем ты мечтаешь. Иногда это очень полезно - услышать со стороны высказанные за тебя мысли. Итак, принимаю возражение - ты не собираешься быть ни царем, ни богом. Тебе нужен всего-навсего определенный контингент слушателей - небольшое племя, желательно патриархального уклада и минимально кровожадное, которое ты одарял бы малыми благами нашей цивилизации в объеме курсов арифметики, физики и домоводства начальной школы... Что, не так?
- Так, - согласился Сибл.
- Ты, старина, в перерывах между полетами не удосужился обзавестись теми, кто мог бы тебя любить, - семьей или приемышем, на худой конец. Я тебя не осуждаю - многим из нас это кажется чересчур хлопотным делом. И долгим. А сейчас ты решил добиться всего этого очень быстрым и результативным путем: ты покажешь этим аборигенам, как гнуть колесо, как лепить глиняный горшок, как сбивать сливочное масло. И они полюбят тебя - за твои колеса, за твои горшки, за твое сливочное масло.
- Знаешь, что забавно? - прервал его Сибл. - Твоя весьма живописная речь - не экспромт. Ты сам об этом долго думал - о туземцах, горшках и масле. Ты ведь ненамного моложе меня, Фасс.
- Я запретил себе об этом думать. Согласен: за всю свою неприкаянную жизнь мы заслужили сомнительное счастье спокойной старости. Но ты идешь за своим счастьем как незваный гость!
- Я думаю, что этот термин родился на более позднем этапе развития цивилизации. Тем же, кто прост духом, как правило, свойственно безграничное гостеприимство.
- Но до этих людей нужно еще дойти, чтобы воспользоваться их гостеприимством. Ты идешь незваным, Сибл, и чужими будут для тебя вода и земля, воздух и огонь...
- Я знаю это. Но все-таки это лучше, чем стать чужим себе самому...

Сибл вжался в сиденье, оттягивая на себя рычаги горизонтального маневрирования. Дело было хуже, чем предполагал Фасс. Гробанул он ракетку капитально, и теперь Сибл даже не мечтал о том, чтобы посадить кораблик по всем инструкциям - маневренность его была практически равна нулю.
Конечно, в его жизни бывали ситуации и посложнее - ведь сейчас дело облегчалось тем, что не надо было заботиться о последующем взлете. Но и садиться где попало Сибл не собирался: этот уголок незнакомой планеты он выбрал сразу же, как только увидал его на корабельном экране вчерашним ранним утром. Ему повезло: в это время Фасс возился в камбузе, и диковинное видение проплыло в предрассветном зеленовато-пепельном мареве, слишком неправдоподобное, чтобы о нем рассказывать.
И Сибл промолчал.
Что это было? Причудливое естественное образование, скальный массив, обточенный ветрами? Но четкий трезубец с золотыми наконечниками, бородатый профиль сидящего старца в могучей тиаре... Или скала, хранящая следы человеческих рук, - горный храм, выполненный в виде фигуры мудреца... Вчера не было времени разбираться.
И тем более нет его сейчас. Кораблик кувыркается, а внизу - горная гряда, она должна вот-вот кончиться именно этой исполинской скульптурой, а дальше - зеленые равнины и прозрачный ручей, струящийся от подножия каменного старца к незамутненному спящему озеру... Ракетка срывается в штопор, зеленовато-белая громада закрывает весь иллюминатор - и тут же пропадает, и еще несколько раз мерцающее небо сменяется диоритовой темнотой земли, и вот теперь самое время включить воздушную подушку - оп! Чуть поздновато...
Удар отбросил Сибла от пульта, но, видимо, ему удалось-таки в последний момент врубить алый клинышек системы аварийного крепления, и сквозь лиловую муть нарастающей боли он услышал, как гибкие щупальца, лязгая и срываясь с камней, пытаются остановить скольжение ракеты. Кораблик, задрав кверху кормовые дюзы, замер в нелепой, но достаточно устойчивой позе.
Сибл, неуверенно пошевелив руками и ногами, с удивлением убедился, что все в порядке. Просто поразительно, как ему сегодня удается со всем справляться. Сначала он справился с Фассом, теперь вот с этой проклятой развалиной. Сибл расстегнул пряжки ремней, выполз из кресла-амортизатора. Справился. Справился!!! Он потянулся, изгоняя из тела боль финишного удара, и только тогда, запрокинув голову, увидел, как единственный уцелевший индикатор радиации стремительно наливается отравным лимонно-желтым огнем.
От удара самопроизвольно включился на разогрев ядерный десинтор. Сибл рванулся к пульту, - ах ты, совсем забыл, что здесь десинтор на автономном управлении, а это значит, что, для того чтобы выключить его, надо проползти во второй кормовой отсек, а люк сейчас оказался прямо над головой, и его, конечно, заклинило... Сибл всей тяжестью тела повис на скобе люка, тот не поддавался. Он бросился к шлюзовой камере - найти там хоть какой-нибудь инструмент, ломик, топор... Когда был на пороге, обернулся - с гнусным чавкающим звуком крышка только что не поддававшегося люка отпала, и из щели хлынула бурая маслянистая жидкость - топливо из резервных баков.
Сибл выскочил в шлюзовую и защелкнул за собой замок. Попытаться спасти эту скорлупу? Риск велик, а зачем? Он вывел из ниши маленький одноместный левитр, прыгнул на сиденье и негнущимися пальцами набрал код выхода из корабля. Левитр двинулся вперед и тупым рылом вжался в контактную клавишу герметизации. Если и этот люк заклинило...
Нет. Створки с готовностью разомкнулись. И с этим он справился. Легонькая капсула левитра уверенно взмыла вверх. Ориентироваться было легко - впереди, в тающем тумане, высилась размытая сумерками громада. Сейчас она казалась изваянной из цельного куска льда, но Сибл прекрасно понимал, что это мог быть только камень, а значит - надежное укрытие, и он погнал машину вперед, лишь бы уйти подальше от своей ракеты, и уступы каменной террасы, на которую он плюхнулся, сменились травянистой - а может быть, просто малахитовой - равниной, и можно было врубить двигатели на воздушной подушке и дать максимальную скорость. Прямо перед ним, на темной ладошке долины, уместились овальное озеро и ручей, и через это нетрудно будет перемахнуть, а дальше - сидящий исполин с протянутой рукой, из которой, как прозрачный посох, обрывался вниз тугой жгут падающей воды. Добраться хотя бы туда, не говоря уже о том, что дальше начинаются невысокие горы, поросшие пушистой зеленью, и долины между этими горными грядами, несомненно, заселены людьми... Сибл скрипнул зубами. Еще несколько минут - и ему самому уже ничто не будет грозить, машина выйдет из зоны возможного взрыва. Конечно, если повезет, десинтор может и медленно разрядиться, только слегка загадив каменистое плато - безлюдное, к счастью. Сегодня ведь Сиблу везло, так везло, что можно было надеяться: повезет и еще раз. Ведь так чертовски не хотелось связывать свое появление с такой грандиозной катастрофой, как ядерный взрыв! Даже если исключить возможность облучения - ведь не планетарный двигатель, а всего-навсего десинтор среднего боя, - то первобытные племена, населяющие окрестности озера с исполинской фигурой над ним, непременно узрят в происшедшем руку карающих богов, и потом поди докажи им, что ты хочешь добра и мира. Хорошо еще, в непосредственной близости от места посадки злополучной ракеты не просматривалось ни одного селения. Сибл успел еще заметить, что неподвижная кромка озера уже совсем близко, в каких-нибудь двух-трех минутах полета, и правее - змеящийся светлый ручей, а за ним - как будто нацеленный в рассветное небо трезубец, уже освещенный первыми лучами невидимого отсюда солнца... И в следующий миг ослепительная беззвучная вспышка прижала его машину к земле, и еще немного левитр полз на брюхе, пытаясь зарыться носом в неподдающийся грунт.
Потом навалилось все остальное - грохот, нестерпимый жар и беснующиеся потоки воздуха. Все произошло так быстро, что Сибл даже не почувствовал, как его вышвырнуло из машины и покатило по земле.

Очнулся он от жары. Солнце стояло прямо над головой, глазах было зелено от зноя и жажды. Пить.
Он слегка повернул голову, стараясь отыскать свою машину, но лицо свело от боли, - по-видимому, вся кожа, не прикрытая комбинезоном и шлемом, была сожжена. Но боль можно было перенести, жажду - нет.
Стиснув зубы, он перекатился со спины на живот. Отдышался. Приподнялся, опираясь локтями в землю, - озеро было уже слева, а ручей - прямо перед ним. И за всем этим, не оставляя места ни небу, ни скалам, высился сверкающий под солнцем исполин, выточенный из полупрозрачного кварца. Он один хранил прохладу в своей пронизанной солнцем глубине, и оттуда рождалась вода, маленьким нескончаемым водопадом срывающаяся с его протянутой прямо к Сиблу руки.
Глаза заслезились от каменного блеска. Он полежал еще немного, уткнувшись в спеченную зноем землю. Надо было собраться с силами, но как это сделать, если резь в глазах все острее, мозг заплывает густым пульсирующим гулом... Еще раз потерять сознание под прямыми лучами солнца - это конец. Надо заставить свое тело двинуться вперед.
О том, чтобы подняться, не могло быть и речи. Ползти. Он мысленно представил себе, как выносит вперед руку - вон до той трещины, дальше не надо; нога сгибается, и тело само собой перемещается вперед, пусть ненамного, но все-таки вперед. Ты должен с этим справиться, сказал он себе. И ты справишься, потому что так уже было однажды. Теперь, правда, и не вспомнить, в какой это было экспедиции. Давно. Ты так же полз, только вдобавок ко всему в скафандре, и кислород кончался, и нужно было тащить на себе что-то чертовски тяжелое и неудобное, и все-таки ты тогда справился. Ну, давай!
Он протянул руку и вцепился в край трещины. Теперь ногу. Ногу! Кажется, он кричал вслух. Кричал на собственное тело. Кричал, словно поднимал в атаку отряд десантников.
Тело не повиновалось.
Он все-таки заставил себя сесть - рывком; наклонился, чтобы тут же не опрокинуться навзничь. Медленно ощупал ноги - все было в порядке, даже комбинезон не порван, но он не чувствовал прикосновения собственных пальцев. Ноги были мертвы, как протезы. Это его почему-то не испугало. Наверное, и такое было, - впрочем, чего только не было за десятки лет нескончаемых полетов! Было все что угодно, и в лежащем вне времени ворохе самых невероятных событий он уже не мог отличить, что же было с ним самим, а что - с его товарищами, потому что последнее переживалось подчас острее и болезненнее, чем собственное. Все было, и со всем удавалось справляться.
Он полз. Ноги волочились по земле, словно это был ненужный и несоразмерно тяжелый хвост; боли они не причиняли, одно неудобство. Боль была ближе, она захватила руки, шею, лицо, она раздирала кожу и вырывалась наружу бурыми брызгами мгновенно запекающейся крови. Время от времени Сибл приподымал голову и пытался определить, сколько он прополз. И каждый раз оказывалось, что остается больше половины. А сил уже не было, боль в сговоре с солнцем становилась все яростнее и нестерпимее, хотя в каждый миг Сибл был уверен, что ничего страшнее нет и быть не может. И все же каждое последующее мгновение было ужаснее предыдущего.
Он положил голову на черные, кровоточащие руки, давая себе минутную передышку. Щека его коснулась земли, и ему показалось, что боль исходит именно от этого жесткого, покрытого белым слюдяным налетом, грунта. "Ты идешь туда незваным, и чужими будут для тебя огонь и земля..." Эта чужая земля прожигала его ладони до костей, словно была полита серной кислотой. А спасение было уже близко, в каких-нибудь пятидесяти шагах, - рожденная в камне вода, золоченая тропическим солнцем, ледяная в придонной своей глубине...
Сибл сделал еще один рывок вперед. Сердце ответило бешеным толчком, швырнувшим в мозг волну перегретой черной крови. На секунду Сибл ослеп. Потом отошло. Нет, это еще не конец. Не может это быть концом. Десятки лет сверхдальних полетов, десятки новых и чаще всего - нечеловечески жутких миров, и после всего этого сдохнуть, не дотянув нескольких шагов до какой-то лужи? Ну нет!
Ноги тянут его обратно, как будто он ползет вверх по крутому склону. Он выбрасывает вперед руки, судорожно цепляясь за малейшую неровность почвы, он медленно подтягивает тело, но бесформенная масса гигантского чешуйчатого хвоста тянет его вниз, в пропасть; Сибл пытается удержаться на ее краю, но хвост перевешивает, и он все быстрее и быстрее скользит назад и вниз...
Сибл ударяется головой о землю. Вспышка зеленых искр разгоняет пелену бреда, и снова впереди только вода, подернутая маревом испарений. Только бы не сойти с ума! Только бы не сойти с ума! Еще двадцать шагов, на которые надо любой ценой сохранить разум. Лучше всего подчинить свой мозг какой-нибудь мысли, но не желанию, а тревоге. Хотя бы о безопасности. Вот так: впереди- вода. И к этому привычному ручью неведомые тебе звери бесшумно направятся на вечерний водопой. Опереди их, ведь оружия нет, оно осталось во внутренних гнездах разбитого левитра. Ты беззащитен перед зубами и когтями...
Снова рывок вперед, и снова нечеловеческая боль, и смешно бояться клыков и когтей, которые перед этой мукой кажутся детской забавой.
Впереди не больше десяти шагов. Почему так много? Ведь он ползет уже целый день! Может быть, вода отступает перед ним? Каменная рука, простертая уже почти над его головой, едва заметно поворачивается, и струя, падающая с вышины, уходит, уходит в золотое марево, она уже вообще не течет вниз, она струится по небу, и контуры ее волны очерчиваются внезапно зажигающимися звездами, а впереди - один раскаленный камень...
Если бы он мог, он закричал бы от ужаса. Но в этот миг упругая волна раскаленного воздуха ударила ему в лицо. Беззвучный шквал, остановивший дыхание. Сибл прижался к земле, чтобы его не отшвырнуло обратно. Ничего страшного. Было бы даже удивительно, если бы чудовищный взрыв не породил ответных явлений в атмосфере. Вот только глаза уже почти ничего не видят - тонкая жгучая пыль хлещет по векам и, кажется, пробивает их насквозь. Сухая кристаллическая пыль. А чего ты ждал? "Ты идешь туда незваным, и чужими будут для тебя земля и воздух..." Воздуха нет. Одна горькая, тошнотворная пыль.
Ураган прекратился так же внезапно, как и возник. Сибл чуть поднял лицо от земли - вода была уже совсем близко, в каких-нибудь пяти шагах. Только пять шагов! Но не повиновались уже и руки. Руки. Пять шагов, и он окунет их в воду, он будет переливать ее из ладони в ладонь, он плеснет ею себе в лицо, он будет фыркать и разбрызгивать ее по камням, обесцвеченным зноем...
Он уже не полз - не было силы, которая могла бы сдвинуть с места его громадное, налитое страданием тело. Он не полз, а, цепляясь обнаженным мясом ладоней за режущие края трещин, подтаскивал к себе береговую кромку; не в силах сдвинуть себя самого, он поворачивал, под собой все огромное тело планеты, с каждым усилием приближая к своим губам зеленоватое лоно ручья, выстланное невидимыми отсюда лениво шевелящимися водорослями...
Вода возникла чуть ниже его лица, у подножия низкого плоского камня. Сто самых долгих в его жизни шагов. И с этим он справился.
Он свесился с камня и зачерпнул две полные тяжелые горсти. Вероятно, солнце нагрело воду почти до кипения, потому что он ощутил ожог более страшный, чем от прикосновения разъедающей земли или раскаленной пыли. Но это была вода, какая бы то ни было - вода, вода, вода, и, цепенея при мысли, что руки, сведенные судорогой, могут разомкнуться и пролить хотя бы каплю, он одним глотком выпил все, что только смог зачерпнуть.
И в тот же миг он почувствовал, как все его внутренности выворачиваются наружу, чтобы выбросить то, к чему он так долго и мучительно стремился. И то, что никак не могло быть водой.
И беспамятство. Не спасительное. Милосердное.
Он пришел в себя, в последний раз удивляясь тому, что еще жив. Он знал, что осталось совсем немного. До сих пор перед ним была вода, а значит - непоколебимая уверенность в том, что он справится. Справится не с чем-то конкретным, а вообще.
Теперь не было ничего, только бессильное, какое-то детское недоумение, обращенное к бородатому исполину, изваянному, наверное, из гигантского кристалла каменной соли. В памяти Сибла проходили ледяные сосульчатые капилляры, принесенные разведчиком с поверхности планеты. Озерная, речная, родниковая вода - бесчисленные серебряные капли, звонко цокающие о прозрачные чашечки анализаторов. Вода дождевой чистоты. Он же видел ее, держал в руках, пил!
Он вспомнил воду морей - терпкую, с непривычной горчинкой, годную для питья только тем, кто привык к ней, породившую жизнь на этой планете в древности и питающую добрую половину органической жизни и теперь. Но здесь была не морская вода.
Он заставил себя глянуть вниз. Голое безжизненное дно, ни травинки, ни козявки. Только жуткие кровавые пятна, осевшие у подножия камня.
Он сам выбрал себе это место для посадки, сам выбрал этот водопад, ручей и озеро - единственные среди тысяч других.
Единственные - и мертвые.
"Ты идешь туда незваным, и чужими будут для тебя воздух и вода..."
Вода... Сколько воды...
Он лежал на пороге этой влаги и свежести - и мир этот был закрыт для него. Он лежал, не шевелясь и не отрываясь от бесшумно плывущей глади ручья. Если бы он мог закрыть глаза - он бы этого не сделал. Если бы он был в силах отползти от берега - он не пошевелился бы.
Все-таки это была вода. Проклятая и прекрасная - вода.
Он знал, что ее нельзя коснуться - и тянулся к ней.
Если бы губы повиновались ему - он молился бы на нее.
Если бы у него был ядерный десинтор - он бы ее уничтожил.
Но пить он уже не хотел.
Единственное, чего он мог еще желать, - это перестать видеть, чувствовать, мыслить. Но мера его страданий была безгранична, и поэтому он умирал в полном сознании.
Он ни о чем не жалел - путь, приведший его к мертвой воде, был добровольным.
Солнце стояло еще высоко, когда он умер. Неподвижен был воздух, неподвижна поверхность озера, неподвижно тело человека, распятого отвесными лучами на камне, белом от соли. Его руки тянулись к воде, его губы были обращены к воде, его незакрывшиеся глаза смотрели на воду, и когда на следующее утро Фасс все-таки разыскал его, он подумал, что Сиблу повезло и он умер, так и не дотянувшись до этой воды.
Ольга Ларионова. Солнце входит в знак Близнецов


Там звезды сияли,
И солнце слепило,
И облака отражались в воде...
Но где это было?
Не здесь это было...
А где?
Где эта точка пространства
И времени?..

Э. Межелайтис


Ивик любил свое место. Даже нет, не любил - он просто не представлял себя в классе за другой партой. Классы сменялись лабораториями, учебными кабинетами, а место оставалось прежним: крайняя колонна, ближайшая к двери парта. Отсюда, едва зазвучит последний звонок, в один прыжок можно очутиться в коридоре, и сюда легче всего проскользнуть, если учитель оказывается в классе на секунду раньше тебя.
Был ли Ивик лентяем, прогульщиком, .двоечником? Отнюдь нет. По большинству предметов он колебался между "четверкой" и "пятеркой", правда, скорее благодаря своей прекрасной памяти, чем усидчивости, а главное - вопреки стойкому равнодушию ко всем точным наукам.
Большинство учителей по этим предметам - физик, химичка, чертежник - махнули на него рукой, довольствуясь четким повторением заданного, но математик, старый романтик с неоригинальным прозвищем Катет, не оставлял надежды заменить это равнодушие если не страстью, то хотя бы любопытством.
Вот и сейчас Катет, чуть прихрамывая, кружил по классу, изредка и ненавязчиво поглядывая в сторону Ивика.
- Каждый из нас может легко представить, себе двумерное и трехмерное пространства, - рассказывал Катет. - Труднее представить пространства одномерное или четырехмерное, тут уже нужно немножечко фантазии. Но вы ведь у меня все фантазеры хотя бы немножечко, не так ли?
Улыбнулся весь класс - ну просто не мог не улыбнуться, когда Катет этого добивался. А с некоторых пор старый и опытный педагог прикладывал все усилия, чтобы всецело подчинить себе ребят. И подчинял - кроме одного. Того самого, ради которого старался. Этот и сейчас смотрел на него со странным выражением послушания и отрешенности, когда просишь повторить - повторяет дословно, как магнитофон, ну прямо на "пятерку". Но ведь не этого добивался учитель...
- Гораздо труднее представить себе многомерное пространство. На первых порах достаточно просто поверить в его реальное, осязаемое существование. А когда вы в это поверите, то сможете принять и такую гипотезу: мы живем в первом, втором и третьем измерениях, но ведь в этом же объеме пространства одновременно могут существовать и совокупности, скажем, седьмого, восьмого и девятого измерений, которые представляют собой целый мир, который мы просто не можем воспринимать, мы считаем его вакуумом. И таких неощутимых миров - бесконечное множество, и мы даже не знаем, повторяют ли они наш, или чуточку отличаются, или ни в чем с нашим не схожи... Все это не более чем смелое предположение, ведь об этих сопространственных мирах мы не имеем никаких данных, ни точных, ни смутных. Но вот пофантазировать мы можем... Разумеется, уже на переменке.
Не прерывая рассказа, он дошел до середины прохода и, поворачиваясь, привычно глянул туда, где сидел всегда прилежный до уныния, равнодушный до отчаянья Ивик.
И не узнал мальчика.
Обычно слушавший с полуприкрытыми глазами, он вдруг преобразился так, словно зазвучала его любимая музыка. Класс тоже помалкивал - видно было, что усилие рассмотреть сопространственные миры прямо-таки витает в воздухе.
- А теперь у нас осталось несколько минут, чтобы повторить пройденное, - проговорил Катет, и глаза Ивика тотчас погасли и прикрылись пушистыми немальчишечьими ресницами.
"Ничего, ничего, - говорил себе старый учитель, - я тебя все-таки поймал, я тебя, несмышленыша, заарканил! Именно я, а не учительница рисования - единственная в школе, которой ты доверил свою жизненную программу. Видите ли, миллионы людей занимаются реальным миром, и только считанные единицы - вымышленным, несуществующим. Надо отдать тебе справедливость, было это несколько лет тому назад, и тогда ты эту... - как там вы ее звали? - а, Махровую Кисточку, прямо-таки подавил эрудицией: Грин, Врубель... И она отплатила тебе худшим, что может сделать учитель для ученика: провозгласила тебя вундеркиндом и пошла у тебя на поводу. И вот ты укрепился в своем еретическом желании допускать до сердца только то, что выдумано, нереально, мнимо. Или прошло так давно, что стало тенью. На все остальное у тебя глаза не глядят, и ты можешь прожить всю жизнь, сознательно отворачиваясь от тех немыслимых и сказочных тайн, которые гнездятся в самом обыденном и простом и готовы открыться тебе одному. Но теперь я это поломаю. Я построю для тебя мостик между сказкой и явью. Ты здорово рисуешь, но рисовать реальное научу тебя я. Рисовать жизнь, а не мерцающие сферы - не без притягательной загадочности, впрочем. Все эти годы меня тянуло угадать, что напоминают твои рисунки - туманные шары, зыбкие контуры... Стой, стой, да ведь я тоже это видел - да это же фосфены, псевдообразы, возникавшие в глубине зажмуренных век!.."
Внезапно он встрепенулся. Глубокая, совершенно необычная тишина стояла в классе. Уподобились Ивику, мечтатели!
- Сайкин, к доске!
- А можно я спрошу? Вот если бы сконструировать такой телескоп, чтобы заглянуть в эти не наши измерения...
- Вопросы на переменке. Тетрадку домашнюю захвати!
- Ой, а если заглянуть туда... Ну, в эти... а там звероящеры, и все как в каменном веке?
Это уже Соня. Взорвала-таки класс. Гам, восторги...
- Ти-хо! Не тяните время, Сайкина не спасете.
- Ой, а у меня тоже вот такой вопросик...
А Ивик уже сомкнул ресницы. Созерцает мерцающие миры...
...Пепельно-зеленый шар потускнел, растянулся, туманными полосами перерезали его перистые облака. Чернота сгущалась в центре, она становилась плотным весомым комом, тяжелым, как одиночная скала. И это всегдашнее солнце, спрятанное за скалой, которое оконтуривает ее молочным сиянием. И самое необыкновенное - это не сама картина, а внезапность ее изменения. Вот скала чуть дрогнула, и вдруг ее словно раскололи надвое, и из этого раскола ударил вверх бледный луч. Конусообразные фигуры поплыли слева направо. Неживые. Живые, одушевленные фигуры он видел редко. Чаще ему мерещились пирамидальные замки, вьющиеся светлые ленты не то дорог, не то рек, невообразимо распахнутые крылья ветряных мельниц, скорбные паруса траурных опавших знамен...
Все детство он пытался рисовать эти видения, смутно припоминая, что когда-то он уже видел подобные рисунки - альбом, который ему дали посмотреть в чужом доме. Наверное, он не умел тогда читать, потому что фамилия художника осталась ему неизвестной. Но картины жили в памяти, не похожие ни на что другое, не встреченные больше ни в одном музее. И еще одно поражало Ивика: вероятно, смутные видения в глубине закрытых век наблюдали многие люди - а может, и вообще все. Но почему-то только для них двоих - для Ивика и для того сказочного художника - они сложились в один целостный мир, почти земной и все-таки нереальный?
Он пытался разрешить эти вопросы с отцом, с Махровой Кисточкой. Его не поняли. Заученно объяснили: настоящий художник создает не фотографическую копию действительности, а тот образ, который стоит у него перед глазами.
Это он знал из школьной программы. Но загвоздка была в том, что все художники видели свой "образ", будь он неладен, открытыми глазами, и только тот один, больше не встреченный, рисовал нечто, стоящее у него ПЕРЕД ЗАКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ!
Ивик просто не знал этого слова, иначе коротко определил бы, что для них двоих кроме реального окружающего мира существует еще объемный и красочный мир фосфенов.
Объемный. Красочный. Осязаемый.
Сегодняшний урок старого Катета стал своеобразным патентом на право существования этого второго мира. Ну конечно же, он здесь, в том же объеме, где разместился класс, школа, набережная... Ивик даже съежился от этого ощущения. Высоты он никогда не боялся, вместо страха у него появлялось щемящее сладковатое томление по несбывшемуся полету. Это же самое он испытывал и сейчас. Хотя - почему несбывшемуся?..
Искрящийся смерч извивался в зеленоватой глубине, постепенно удаляясь, угасая и вытягиваясь в пепельный коридор. В него надо было успеть войти, прежде чем он совсем погаснет, и мальчик, прикрыв ладонью глаза, чтобы никто не видел его крепко сомкнутых век, невольно поднялся с места.
- Что тебе, Ивик? Я сказал - вопросы на переменке.
- Мне... нехорошо. Можно, я выйду?
- Конечно, конечно. Тебя проводить? Мальчики...
- Нет-нет, не надо!
Дверь-то рядом, вот она уже и за спиной, и шершавенькая поверхность коридорных стен, сумеречным тоннелем уходящих в темноту. Ивик продолжал бесшумно скользить к выходу, не замечая, что он давно уже приоткрыл глаза - между притягательной глубиной, манившей его в пепельную даль видения, и этими полуосвещенными сводами больше не было никакого различия. Он скорее нащупал, чем рассмотрел узенькую дверцу запасного выхода - и вот он уже на набережной.
Готовность Ивика к чуду была так велика, что обыденность полупустой набережной, которую он видел каких-нибудь сорок минут назад, направляясь в школу, поразила его больше, чем могло бы это сделать огненное лавовое поле или чернота космического пространства. Но ничего этого не было, а привычно маячил гриновский силуэт одинокой баркентины, примостившейся где-то за толстозадым морским буксиром и плавучим рестораном. Баркентина принадлежала морскому училищу, расположенному правее, ближе к Горному; перед этим училищем отчужденно подымался над гранитным постаментом прославленный мореплаватель, известный Ивику только своей длинной неудобопроизносимой фамилией да еще тем, что лихие курсанты-выпускники накануне праздничного прощального вечера обязательно натягивали на его бронзовые плечи форменную клетчатую тельняшку.
Пятнадцатый трамвай, подмигивая зеленым огнем, словно одноглазый кот, промчался к Горному институту, и только тут смутное беспокойство закралось в душу мальчика. Все было на своих местах. Все было в норме. Что же так настораживало?..
Он пошел влево, к узкому каньону Восьмой и Девятой линий, откуда, выбрасывая конусы сероватого света, вылетали одинаково мышиные в полутьме автомобили и, прочертив изящный интеграл, которого в школе еще не проходили, исчезали на мосту, превращаясь в безликое множество красных горизонтальных двоеточий. В мерцающей зеленовато-бурой мгле можно было только угадывать, что дальше, за мостом, за третьим его пролетом, должна выситься громада Исаакия, а на этой стороне...
И тут Ивик понял, что в этом обычном утре было НЕ ТАК.
Темнота.
Кончался первый урок, было никак не меньше половины десятого, а над городом висела непроницаемая пелена тумана. Ивик знал, что ни грозовая, ни снеговая туча не могли дать такой темноты, - значит, случилось нечто из ряда вон выходящее; и тем не менее никого это не пугало, машины оживленно сновали взад и вперед, деловым шагом двигались редкие прохожие в длинных дождевиках. Он невольно прислушался - говорили о погоде, покупкам, работе, и только одно незнакомое слово (кажется, оно звучало как "коррекс" или что-то подобное) поразило его слух. Недоумевая, но стараясь не привлекать чужого внимания, Ивик двинулся дальше. Темнота уже не казалась ему такой непроглядной, более того, - все предметы вокруг, как будто бы начали испускать легчавшее свечение, так что сейчас уже и не требовалось уличных фонарей.
Он прошел еще немного, миновав любимый свой "дом академиков" с черным ожерельем мемориальных досок, на которых невозможно было прочитать сейчас ни единой надписи, с дорической колоннадой, пленявшей его своей трогательной принадлежностью к далеким до нереальности временам, и направился к Академии художеств, напротив которой во всей своей сторожевой невозмутимости вздымались из мрака скальные громады сфинксов.
Между тем небо продолжало тихохонько светлеть, и он вдруг успокоился. Он что-то перепутал. Не было еще никаких уроков, сейчас еще только начало восьмого. Светает. Ему просто взбрело в голову прогуляться перед школой, а Катет и все его байки про бесконечное число измерений - это утренний сон. Так уже бывало. Нужно только забежать домой за портфелем...
Он уже дошел до середины фасада Академии, почти до самого входа, когда стремительно разрастающееся сияние, исходящее откуда-то из-за сфинксов, заставило его повернуть голову.
Это были не сфинксы.
Две зеленоватые, почти вертикально обрывающиеся книзу скалы расходились конусом, так что в первое мгновение ему даже показалось, что между этими скалами, раздвигая их монолитные края, втиснулась узкая хрустальная ваза, гигантская по сравнению с теми огромными вазами, которые Ивик видел в Эрмитаже. Она была наполнена фосфоресцирующим туманом, подымавшимся узкими струями, чтобы угаснуть у верхнего края этой вазы. Свечение становилось сильнее, цепочки легких огней, словно след трассирующей очереди при замедленной съемке, помчались навстречу друг другу, но, приподнятые на волне вздымающегося тумана, вдруг изогнулись кверху и ушли в вышину. Светало все быстрее, все яростнее, и тут Ивик разглядел, что по двум сторонам обрыва, на самом краю, застыли две одинаковые человеческие фигурки и летучие огоньки исходят именно от их протянутых друг к другу рук.
За спиной зашуршало - кто-то приблизился стариковской шаркающей походкой и остановился сзади. Ивик, не зная уже, чего и ожидать, пугливо обернулся - это был обыкновенный старик в длинном дождевике, как и на всех прохожих, хотя тронутое слоистыми облаками небо отнюдь не обещало дождя.
Старик закивал ему, - может быть, от чрезмерной общительности, свойственной пожилым, но еще бодрым людям, а может быть, это у него просто тряслась голова. Ивик на всякий случай тоже кивнул. Старик воспринял это как приглашение к беседе:
- Когда-то я тоже любил приходить сюда к тому самому моменту, когда солнце входит в знак Близнецов... Правда, приходилось удирать с уроков, но с кем этого не бывает! Вот я и смотрел до последнего мига, сколько выдерживали глаза, и успевал закрыться прежде, чем... Мальчик, но где же твой коррекс?!
Ивик беспомощно пожал плечами, не понимая, о чем идет речь; что-то сверкнуло тусклой медью, и с удивлением, уступающим место ужасу, Ивик успел заметить краем глаза, как в прорези между скалами засветился краешек раскаленного диска, словно по ту сторону Невы и не было никаких домов и гранитного парапета и солнце вставало прямо из воды. Ничего больше он рассмотреть не успел, потому что шуршащая пленка взвилась над его головой и окутала его до самых ног непроницаемой чернотой. Еще он услышал торопливые шаги и потом - стук, отчаянный стук, но скрипа отпирающейся двери не последовало, а вместо этого полыхнуло таким нестерпимым жаром, что Ивик перестал что-либо слышать и присел от страха, жадно ловя ртом тот воздух, который умещался под коробящейся пленкой; но воздуха было совсем мало, он жег легкие изнутри.
Да нет, было совсем не жарко. Пожалуй, как обычно. И уличный шум - откуда только взялись машины, и одна, и другая, и третья, все разом завизжали тормозами, и Ивик услышал топот десятка ног - бежали прямо на него, и он вскочил и, путаясь в душных складках и пятясь назад, принялся сдирать с себя липковатый пластик.
Бежали, оказывается, не к нему, а мимо, задевая, но не обращая на него никакого внимания, и сгрудились, и подняли, и понесли в одну из машин, и так же стремительно разбежались - и вот уже и нет никого. Черный дождевик на панели у входа в Академию художеств - рваный. И совсем светло, хотя нет никакого солнца. Ровное сияние, которое исходит от всего - и от затянутого легкой дымкой неба, и от гранита набережной, и от поверхности невской воды, и от двух исполинских скал, на краях которых застыли одинаковые фигурки мальчишек-близнецов. Стойкое, неослабевающее свечение без теней - надолго ли оно? На день, на месяц, на год? И только ли оно снаружи, а может, и внутри домов все так же сказочно и неярко мерцает - и парты в классах, и доски, и мел? Но только... Да, вот именно - только...
Есть ли вообще в этом мире его школа - вот что "только"? Или на ее месте тоже торчит какая-нибудь вавилонская башня?
Его затрясло при одной мысли, что здесь, куда он так непрошено забрался и так беззастенчиво совал повсюду свой нос, и так безответственно (хотя и невольно) натворил что-то страшное, - здесь он может оказаться чужим и ненужным, и раз уж это не его мир, то здесь будет и НЕ ЕГО школа, и НЕ ЕГО дом!
Он вдруг почувствовал себя таким маленьким и беспомощным, что громко всхлипнул и помчался со всех ног обратно, вдоль прямоугольных кварталов, очерченных параллельными линиями несостоявшихся петровских каналов, к несчастному Крузенштерну, который вынужден ежегодно терпеть на себе клетчатую курсантскую тельняшку, вдоль налившихся голубым огнем трамвайных рельсов, проложенных, наверное, еще до революции, - и влетел в школу, даже не успев обрадоваться тому, что она, тихо теплясь нежарким свечением фасада, оказалась на своем законном месте.
По неосвещенному коридору он добрался до своего класса, прислонился лбом к прохладному косяку и, задыхаясь, прикрыл глаза.
За дверью суховато и насмешливо бубнил Катет. На крайних партах нетерпеливо ерзали - скрип был слышен аж в коридоре. Чувствовалось, что вот-вот должен был зазвучать звонок.
Ивик вдруг понял, что больше ждать он не в силах, что он должен немедленно увидеть и поверить - это ЕГО класс, а иначе у него просто сердце выпрыгнет, и тут звонок действительно задребезжал, дверь распахнулась, и Ивик увидел старого учителя, который, чуть прихрамывая, направлялся от доски к дверям, ступая по четкому чертежу солнечных квадратов, расчертивших линолеум. Здесь, значит, было обычное, нормальное солнце...
- Ивик? - произнес учитель так, словно пребывание мальчика в коридоре несказанно удивило его.
Сайкин сразу же подхватил из-за учительской спины:
- А мы-то думали, что ты уже провалился туда... в нетутошние измерения!
Класс, плотно обступивший учителя и явно не желавший с ним расставаться, с готовностью заржал:
- С прибытием. Новый Гулливер!
- В каких измерениях изволили гулять - в тысяча первом, втором и третьем? Зеленых человечков не встречали-с?
- Ой, девочки, как он запыхался - не иначе, людоеды за ним гнались!
Ну, это остроумие на уровне Соньки.
- Ну-ну, девочки, умерьте кровожадность, - проворчал Катет. - Я уже говорил, что, если сопространственные миры и существуют, то, скорее всего, они отличаются друг от друга весьма незначительно, и уж конечно, развиваться они должны в сторону добра и прогресса, а не зла и каннибализма, это закон жизни, единый для всей Вселенной, как, например, обязательность течения времени из прошлого в будущее.
- А если эти миры совсем похожие, значит, в них можно побывать и даже этого не заметить? - настырничал Сайкин.
- Легко сказать - побывать! Я полагаю, что такой переход, ребята, должен поглощать непредставимое количество энергии. Но скажу вам по секрету: некоторые ученые - а они любят пофантазировать в перерывах между серьезными занятиями - высказывают предположение, что хотя бы однажды наша Земля такой переход уже претерпела.
- Ой! - взвизгнула Соня, словно пол ушел у нее из-под ног.
- Это не двенадцать ли тысяч лет назад, когда потонула Атлантида? - солидно вопросил кто-то из отличников.
- Много раньше. Сотни миллионов лет назад, если вас устраивает такая точность. Так вот, есть предположение, что одна из наших лун по какой-то причине сошла со своей орбиты и была притянута Землей. Куда, спрашивается, делась вся энергия соударения?
- Кратер должен был получиться - жуть!
- Предположим, что это - Тихий океан. Но, по расчетам, энергии должно было. бы выделиться несравнимо больше, так что вся жизнь на поверхности планеты была бы уничтожена, и развиваться ей пришлось бы заново. Но этого не наблюдается. Так вот, существует безумная идея: а не пошла ли эта энергия на то, чтобы переместить Землю в иной подпространственный мир, то есть в совокупность других измерений?
Ребята ошеломленно затихли - как тогда, на уроке.
"Ему они поверили, а мне не поверят, - вдруг четко обозначилось в голове Ивика. - Хорошо, что я им сразу ничего не выпалил! Еще и подняли бы на смех. А кто бы поверил? Наверное, это смог бы только один... Но его, вероятно, уже давно нет в живых. Остались только картины, которые лучше всего вспоминать с закрытыми глазами. Он, значит, тоже побывал ТАМ, и только с ним можно было бы попытаться еще разок перебраться в этот мир. А лезть туда в одиночку, тем же неумехой и незнайкой, из-за которого..."
Он невольно замотал головой при этом воспоминании, но старый педагог, незаметно приглядывавшийся к этим стремительным сменам сомнения, восторга и отчаяния на мальчишеском лице, понял его по-своему:
- Ну что, Ивик, математика не такая уж сухая и отвратительная наука, как тебе казалось? - В его голосе проскользнула горделивая нотка. - Я вижу, что и тебя наконец-то слегка заинтересовала проблема многомерности пространства. Или опять что-то другое?
"И этот не поверит, - думал Ивик. - Этот - в первую очередь. Еще в то, что было сотни миллионов лет назад, - может быть, но в то, что случилось здесь и сейчас, - нет. Никогда".
Но учитель ждал ответа, и от этого ответа надо было как-то потихонечку уйти.
- Как же так, - Ивик поднял глаза, полные безмятежной наивности. - Тогда выходит, что миллионы лет назад у нас было целых три луны?
- Выходит, так. Разумеется, если гипотеза о гудении одной из них верна. Потому что сейчас у Земли, как известно, только две луны.
И он пошел в учительскую, усталый и чрезвычайно довольный как сегодняшним уроком, так и разговором на переменке, и даже не подозревая о том, что этот залитый светом коридор совсем недавно был пепельным, туманным тоннелем, соединявшим его привычный мир с любым из всех сопространственных миров - сказочных и обыденных, ослепительных и чуть мерцающих, но главное - равновеликих его собственному миру по неизменности заключенной в них доброты.
Ольга Ларионова. Солнце входит в знак Девы

------------------- Ольга Ларионова. Солнце входит в знак Девы Файл взят с http://macroscope.32.ru --------------------

- Чертова планета, - причитала Вики, выходя из душевой. - и чтоб я еще хоть раз согласилась лететь на планету с таким солнцем, провалиться ей на этом самом месте...
- Не надо было рождаться рыжей, - наставительно заметил Рычин.
Вики даже не взглянула в его сторону. Она подошла к распахнутому во всю стену иллюминатору, вытащила круглое зеркальце и стала беззастенчиво себя рассматривать. Рычин со Стефаном флегматично за ней наблюдали.
- Не счесть, - коротко резюмировала Вики, пряча зеркальце.
Она посмотрела в иллюминатор - утреннее голубоватое солнце заливало поле, на котором стоял их корабль, и узенькую тропинку, ведущую к люку, и тоненькие вешки ограждения с трогательными плакатиками, на которых по-юнитски было написано "Просьба гостям не докучать". Никто и не докучал - поле было пусто. Вики гулко вздохнула и пошла в кают-компанию.
- Кормите, - сказала она, усаживаясь за стол и отодвигая локтем стопку юнитских книг. - Кормите меня с ложечки - я вконец расстроенная. Кто у нас сегодня мамочка?
- Я мамочка, - отозвался Стефан и побежал в камбуз. Рычин взял стул, уселся напротив Вики и принялся демонстративно ее разглядывать.
- Изыди, - буркнула Вики.
- И не подумаю, - сказал Рычин. - Я еще не насмотрелся. Уж очень они тебе к лицу.
- Хочешь, чтобы я тебя окончательно возненавидела?
- Куда уж окончательной - гулять по Юне не пустил, засадил корабль сторожить, а сам сижу напротив и веснушки твои считаю.
- Истинно зверь, а не начальник.
- Ваша ма-а-ма пришла, - запел Стефан, появляясь с полным подносом. - Молочка принесла тутошнего, юнитского, по жирности что наше китовое. А вы опять цапаетесь?
Он сгрузил тарелки на стол, обошел Викин стул и присел перед девушкой на корточки:
- Вики, маленькая, так ведь с веснушками же лучше! Тебе их просто недоставало. Вон спроси Рычина - он старый ругатель, комплиментов делать не будет...
- Уже воздействовал, - отмахнулся Рычин. Вики благодарно потрепала Стефана по волосам, отчего его льняные кудри сразу же стали похожи на паклю.
- Ну, давайте завтракать, утешители. - Несколько минут все молча жевали, но сегодня Вики была не расположена так быстро успокаиваться. - Нет, какая подлость! И почему именно у меня, почему не у Степки?
Мужчинам эта тема надоела, оба сдержанно молчали.
Вики это уловила:
- Вы не подумайте, что во мне говорит атавистическое кокетство. Вовсе нет. Мне просто неловко перед юнитами. Обратили внимание, какие у них женщины? Да? А теперь посмотрите на меня. Вот-вот, прямо на нос. Облупленная картошка, да еще и в веснушках. Стыдобища! Это против ихних-то Афин да Афродит с Артемидами впридачу...
- Ну, это ты хватила, Вики! - не выдержал Стефан. - Я приглядывался к тутошним дамам - ты знаешь, далеко не богини...
- Между прочим, я тоже обратил на это внимание, - задумчиво проговорил Рычин. - Мужчины все как на подбор: огромные, смуглые, черногривые. И красавцы. Так, Вики?
- Да уж не чета вам.
- Ага, компетентный пол подтверждает. А тутошние женщины словно другая этническая группа. И чертовски разные, ни одна не похожа на другую. Когда они нас встречали, прямо в глазах рябило... м-да...
- Смакуешь воспоминания? - не без ехидства ввернула Вики.
- Просто жду. Жду связи с Темиром. Пора бы.
Все невольно скосили глаза на дырчатую плошку внешнего фона.
- Прошло только две минуты, - беззаботно отмахнулся Стефан, - и потом, если Темка там, в юнитском городе, решает аналогичную задачу - я имею в виду антропологическое несходство полов, - то он очень даже просто может проморгать сеанс связи.
- Позавчера ведь минут двадцать ждали - и ничего. Так что вернемся к нашим неподражаемым аборигенкам... или аборигеншам?
Рычин зыркнул на нее своими цыганскими глазами - ага, и ты заволновалась. А ведь волноваться надо было уже вчера, после вечерней связи с Темиром Кузюмовым.
Теперь один Стефан, казалось, был спокойным:
- Красятся твои юнитки неподражаемо - вот что. Между прочим, у нас на Земле прелестный пол отягчал себя когда-нибудь голубой или сиреневой гривой?
- Лет триста-четыреста назад запросто, а в рыжее красились еще до прошлой эры. Правда, это уже в незапамятные времена считалось непозволительным баловством, поэтому таких женщин называли причудницами или блудницами.
- Ох, - застонал Рычин, - и эрудитов же я набрал к себе в экипаж! Причудницы - это из салонов времен Сирано де Бержерака, а что касается блудниц, то тебе о них вообще знать не положено. По возрасту.
- Интересно, а где это ты набрался эрудиции в таких вопросах?
- Во дале... далеких во краях, - пропел Рычин. - Не слышу Темира. Даю еще десять минут, чтобы разыскать и подать мне Темира Кузюмова.
- Кому даешь-то?
- Действительно, мальчики, а неужели у космолетчиков нет собственного покровителя - ну не обязательно божества, а хотя бы чертика какого-нибудь завалящего?
- К сожалению. Вики, - рассудительно завел Стефан, - звездоплаванье и религия так же несовместимы, как...
- Все чушь, - оборвал его Рычин. - Мы, грешные, практически остались без пригляда. Живой пример - исчезновение нашего Темира.
- Что ты дергаешься - десяти минут не прошло.
- А я жду спокойно. И за те пять минут, которые я еще отпустил всем нам на это самое спокойствие, могу объяснить, что действительно несовместимыми мне кажутся только две вещи: это высочайший уровень тутошней цивилизации и примитивная косметика, в применении которой наш грубый Стеф заподозрил юниток. Они не красятся, дорогие мои, но я много бы отдал за то, чтобы разгадать загадку Юны.
- То есть стереотип ее прекрасных мужей?.. - уточнила Вики.
- Отнюдь. Загадку разнообразия и, если хотите, странного несовершенства юнитских женщин.
- И девушек, - ввернул Стефан.
- Нет, - сказал командир. - Их я в виду не имел...
Было очевидно, что он усиленно думал о чем-то своем. Хотя что значит: о чем-то? О Темире он думал, не о девушках же, в самом деле.
- А почему? - привязался Стефан. - Если говорить о женщинах, то с кого и начинать, как не с...
- Я не видел на Юне ни одной девушки. И девочки - тоже! - отрезал Рычин.
Пять минут были на исходе.
- Действительно?! - изумился Стефан. - И как я сразу этого не...
Мелодичный звон прервал его на полуслове - сработала система предупреждения, включавшаяся в том случае, когда к кораблю приближался кто-нибудь из юнитов. На неодушевленные предметы - летящие по ветру перекати-поле, осенние листья и частые здесь шаровые молнии - она не отзывалась. На животных, по-видимому, тоже, но пока земляне не видели на Юне ни одного зверя. Может быть, их здесь вовсе не было.
Вики включила экран внешнего обзора, и все увидели хрупкую женскую фигурку, которая, чуть прихрамывая, но все же удивительно легко скользила по тропинке, протоптанной в бурой юнитской траве.
- Ну вот, - не унимался Стефан, - через полторы минуты загадка юнитской косметики будет решена: беру я эту очаровательную ле Бом ле Блан де Лавальер поперек живота, переворачиваю вверх тормашками и окунаю в ванну... Кстати, командир, что мы скажем ей о Темире?
- Все, абсолютно все. У нас нет основания не доверять юнитам.
Вики пожала плечами.
- Я войду? - послышался из динамика шелестящий голосок.
- Да, да, прошу вас!
Тоненько взвыл мотор подъемника. Вики как-то механически пригладила волосы и затем с сомнением оглядела свои далеко не аристократические руки с обломанными ногтями.
Двери лифта раздвинулись, и мужчины разом вскочили - несколько более резво, чем того требовали элементарные правила вежливости. У них это получалось само собой каждый раз, когда их переводчица входила в комнату, - как они признались друг другу, у них синхронно возникало естественное желание подхватить ее на руки.
- Добрый день, гости! - старательно выговаривая слова, произнесла она.
Каждое утро она приходила к ним, и, пока Темир Кузюмов на практике осваивал все чудеса юнитской цивилизации, она проводила с оставшимся на корабле экипажем своеобразные телеэкскурсии, по просьбе землян выбирая то один, то другой уголок громадного полупустого города, двухсоткилометровым кольцом охватывавшего заросшую лужайку космодрома.
- Добрый день, Леа! - хором отозвались земляне, не перестававшие удивляться той легкости, с которой эта молодая женщина всего в несколько дней овладела их языком, в то время как они сами и поздороваться-то толком по-юнитски не научились. Это, правда, было не так просто, как могло показаться на первый взгляд, - сутки юнитов делились на тридцать шесть часов, и для каждого часа приветствие должно было звучать по-иному.
- Гости тревожны и беспокойны? - скорее даже не спросила, а констатировала Леа.
- М-м-м... собственно говоря... - протянул Рычин.
Стефан и Вики остолбенело воззрились на него: командир мямлил, как проштрафившийся салажонок. Командир заикался.
Да что же творилось с командиром?!
А командир сам не знал, как определить и тем более объяснить свое состояние. Едва только маленькая юнитская переводчица появилась в рубке, как у него пропали все опасения и тревоги. Ну не могло ничего случиться с Темиром, просто органически не могло. Забарахлил фон, помехи там непредвиденные атмосферные. Но несчастья нет. В мире, где могут существовать такие вот женщины, ничего случиться с человеком просто не могло.
Вот и тянул командир, с тоской и последней надеждой косясь на молчащий транслятор, - может, еще отзовется Темир и не придется беспокоить это бесконечно хрупкое существо, рассказывать которому о своих опасениях просто нелепо.
Но транслятор, чуть потрескивая, не отзывался.
- Так что же?.. - повторила Леа.
- Темир пропал, вот что, - проговорила с вызовом Вики. - Он и вчера уже что-то подозревал...
Глаза у Леа раскрылись так широко, что верхние ресницы, казалось, вскинулись выше бровей.
- Почему же вы не связались со мной еще вчера? - прошептала она так тихо и укоризненно, словно ее саму в чем-то глубоко обидели.
Рычина от этого голоса прошиб холодный пот. Если бы не Ана Элизастеги, смуглая неистовая Ана, оставшаяся на Земле, он давно сказал бы себе, что безнадежно влюбился в эту крошечную пепельно-призрачную юнитку. Но любовь исключалась, и поэтому единственным разумным объяснением необычного состояния командира было извечное и естественное благоговение человека перед истинно, прекрасным.
- Простите, - сказал Рычин, изо всех сил стараясь понизить сколько возможно раскаты своего цыганского баритона, - но наш второй пилот, находящийся в городе, действительно не вышел на связь в назначенное время.
- Если б только это! - Вики вызывающе вскинула острый подбородок. - Вчера он успел передать... Стеф, вруби!
Стефан пожал плечами - может, и не стоит? - и включил где-то с середины запись вчерашнего диалога Кузюмова с командиром.
"...сморозил какую-то глупость, что ли. Показали мне мужскую школу, я говорю: а в женской в принципе все то же? Я чего-то недопонял, но выходит - нет у них женских школ. Вообще. Может, их в каких-нибудь монастырях обучают? Только по нашей Лавальер этого не скажешь. (Рычин смущено хмыкнул.) Тогда я попросил их главного... Минуточку, друзья..."
Минуточка растянулась на двенадцать с половиной часов - Кузюмов связи так и не возобновил. И потом - только сейчас Вики со Стефаном, поняли, что было самым необычным в этой вечерней беседе: уже вчера всегда оживленный, темпераментный Темир мямлил и заикался точно так же, как Рычин сегодня.
- Действительно, - сказал Стефан, - а какой грех в том, что Темка попросился в женскую школу? Ну не принято, так объяснили бы, чтоб вел себя поприличнее. А тут нате вам: пропал!
Взоры присутствующих невольно обратились к переводчице, словно она была непосредственной виновницей исчезновения Кузюмова.
С переводчицей тоже что-то стряслось: вроде бы никто ничего крамольного не произнес, но она была в настоящем смятении. Лицо ее, слишком нежное и хрупкое для того, чтобы покраснеть, казалось, оттенялось изнутри всеми возможными бликами перламутра, словно на него падал отсвет огромной раковины. Ресницы трепетали, но не так, как у земных женщин, все разом, а каждая по отдельности; пепельные волосы тихонечко, как трава под ветром, колыхались.
- Сейчас... - лепетала она, - сейчас-сейчас... Она торопливо рылась в своей серебряной сумочке, от непонятного смущения не находя какой-то нужной вещицы, и из-под ее пальцев время от времени выпархивали небольшие радужные пузыри наподобие мыльных, которые взмывали к потолку рубки и, не достигнув его, таяли, оставляя в воздухе аромат юнитских подснежников. Наконец она нашла свой микропередатчик, напоминающий маленького морского ежа, и торопливо заговорила на своем удивительно певучем языке, в котором утроенные и учетверенные гласные, да еще и в различной тональности, давались пока одному Темиру. Настоящее имя их переводчицы звучало как целая музыкальная фраза, так что Рычин с первых же минут контакта взмолился и оговорил всем право обращаться к юнитам только в рамках доступных сокращений. Таким образом их переводчица и приобрела земное имя Леа.
Из колючего комочка доносилось ответное басовитое пение на сплошных гласных, Леа обрывала его, явно протестуя и оправдываясь, общее волнение нарастало, как вдруг на середине фразы Леа вдруг бросила колючий комок обратно в сумку, взметнула вверх легкие ладошки (характерный призывный жест - едем!)
- Что с ним случилось? - упрямо мотнул головой Рычин, уже прикидывая, какая там у Кузюмова группа крови.
- Нет, нет, ничего. Вы тревожитесь? Едем!
- Ехать так ехать, - сказал командир. - Вики на вахте, Стеф за мной. Если к четырнадцати часам по корабельному времени мы не объявимся, найти нас по биоволновому индикатору и пробить по прямой оси защитный коридор. Все.
Вики не в первый раз и не на первой планете получала подобное указание, но пока, слава богу, пробивать защитный тоннель не приходилось ни разу. Страшная это была штука - прокладывать через живой город защитный тоннель.
Они втиснулись в кабинку скоростного лифта, и повернуться было негде. Рычину со Стефаном пришлось, чтобы не задевать Леа, поднять руки и упереться в стенки под самой крышей кабинки, так что конурка лифта приобрела вид античной часовенки с двумя застывшими Теламонами. Потом они выскочили на поле и побежали по нему напрямик, по тонкой вьюнковой траве. Легкая хромота не мешала молодой женщине двигаться плавно и бесшумно, и Стефан, чуть поотстав и скосив глаза на командира, не удержался и прошептал:
- Чур меня, чур! - Рычин сделал страшные глаза, но не помогло. - Сила нечистая... И трава под ней не сгибается, и тени рядом не стелется. Дух бесплотный, наваждение бесовское...
Они подбежали к маленькому кораблику-вездеходу, который Леа бросила на краю космодрома, и внутри было так же тесно, только тут уже нельзя было стоять, и кораблик рванулся в чистое, не замутненное никакими дымами небо над огромным городом, и пошел вдоль его южной окраины, уверенно и стремительно скользя в нижней, свободной зоне экстренных трасс. Но пространство, как уже наблюдали земляне, подлетая к посадочной площадке, перегружено не было - город был выстроен как бы на вырост, в нем было просторно и безлюдно, большая редкость для такой сравнительно невысокой цивилизации, едва-едва освоившей собственную солнечную систему и уже пережившую какую-то глобальную катастрофу. Город поражал удивительной плавностью линий, какой-то изящной локальностью, словно он и строился только для того, чтобы любоваться им с высоты птичьего полета. Нелепо и немыслимо было даже представить, что в таком городе что-то могло случиться с Темиром.
Кораблик неожиданно взял вправо, пронесся над необозримым окраинным парком - а может быть, уже загородным лесом? - и приткнулся к ажурной башенке, напоминающей доисторическую мачту, к каким где-то в начале двадцатого века швартовались дирижабли.
- Прошу вас выходить, - извиняющимся тоном произнесла Леа, - здесь машинам спускаться нельзя.
Они вошли в какую-то подозрительно шаткую корзину, которая мягко пошла вниз своим ходом, - навстречу взмыл бетонный куб противовеса. Чернобородый гигант, подстраховывавшей спуск, лениво перебирал руками шершавый канат. Когда кабина коснулась земли, он помог гостям выбраться, а потом протянул руку и вынул оттуда молодую женщину, как вынимают из клетки птицу.
- Ваш друг здесь, - проговорил он, застенчиво улыбаясь. - Вы тоже хотите видеть... это?
Рычин со Стефаном энергично закивали, хотя, честно говоря, не представляли себе, о чем идет речь. Зато Леа, которую гигант продолжал держать на руках, уткнулась ему в плечо и зашептала горячо и просительно. Чернобородый красавец (все они тут были чернобородые и отменные красавцы) выслушал ее внимательно, потом, не возразив ни слова, водрузил обратно в корзину подъемника и медленно, как поднимают флаг, вознес ее на вершину причальной мачты. Когда женщина перебралась в кораблик и, чуть шевельнув на прощание узенькой ладошкой, захлопнула за собой створку люка, он обернулся к землянам и, выразительно разведя руками, скорчил какую-то гримасу, которая начисто пропала под сенью бороды. Но было и так ясно: они остались без переводчицы, придется объясняться в рамках того словарного запаса, которым располагали аборигены, - на лингвистические способности землян тут было мало надежды.
Смущенный великан откашлялся, но все-таки решил начать с жестов и широким взмахом руки пригласил гостей к маленькой дверце. Рычин взялся за металлическую ручку, распахнул дверь и чуть было не сделал шаг вперед, но вовремя остановился: перед ним была коробка сейфа. Нате вам!
Парк, шелест деревьев, буколическое журчание ручейка, и в сплошь затканной плющом стене современный стальной сейф. На поблескивающих полочках какие-то небольшие приборчики вроде ручных часов, коробки со стрелками, небольшие катушечки самодельных трансформаторов... и, между прочим, часы и рация Темира. Ошибки быть не могло - на пластмассовой коробочке среднедистанционного фона четко виднелись инициалы Кузюмова и реестровый номер корабля.
- Пожалуйста, гости, - проговорил хозяин сейфа, делая над собой усилие, чтобы не растягивать гласные. - Пожалуйста, все приборы!..
Рычин, не раздумывая, сложил на нижнюю полку все, включая маленький дамский десинтор, который так уютно умещался в нагрудном кармашке. Стефан сделал то же самое, потом подумал немного и для убедительности присовокупил еще и авторучку.
- Теперь, пожалуйста, сюда!
Еще одна дверца внезапно обнаружилась в зеленой стене, но за ней круто убегали вниз довольно потертые каменные ступени. Они начали спускаться, и вскоре в этом лабиринте лесенок, площадок, поворотов и галерей перестали ориентироваться, и теперь не могли уже судить о том, как глубоко под землей они находятся. Так же непонятно было и назначение небольшой овальной комнаты с гладкими песочными стенами, но зато необыкновенно уютными дивана ми. Здесь не на чем было остановиться глазу, кроме небольшого щелевого отверстия напротив двери, зато хотелось вытянуть ноги и возможно дольше нс подыматься, а сидеть, вдыхая удивительно чистый прохладный воздух, и предаваться мечтам.
- Спрашивайте, пожалуйста! - предложил хозяин подземелья.
- А что, собственно, спрашивать, - улыбнулся Рычин, - когда мы не знаем, с чего начать?
Брови юнита горестно сложились уголочками.
- Тогда начинать надо с катастрофы...
И он начал с катастрофы.
Собственно говоря, сама причина бедствия так и осталась загадкой - юниту не хватило слов. Но было очевидно, что на всей планете не осталось ни одного живого человека. Ни одного.
Было ли это несчастным случаем или намеренным преступлением - в любом случае юниты были виноваты в том, что они сделали возможной эту катастрофу. Излучение - или болезнь - поразило не только их, но и большинство животных и птиц; уцелели глубоководные жители и, как и можно было предположить, насекомые. А людей на Юне больше не было - остались в живых только экипажи космических станций, которые собрались на самом крупном околоюнитском искусственном спутнике и долгое время ожидали, когда передвижные автоматические зонды обследуют поверхность Юны и сообщат, что опасность миновала и им можно возвращаться домой. Они дождались и вернулись, но то, что они нашли у себя на родине, было выше человеческих сил. Почти половина из них сошла с ума, в том числе и единственная среди них женщина.
Тридцать два человека остались на Юне, тридцать два человека, обреченных стать последними жителями планеты. Все тридцать два были мужчины. И тогда они решились на единственный способ, оставляющий им мизерную надежду: проблема клонирования была уже в принципе решена на Юне, опыты ставились уже на высших животных, но никому в голову не приходило создать методом клонирования живого человека. Но лаборатории стояли нетронутыми, инструкции пока еще не обратились в прах, и последние мужчины Юны рискнули.
Несчастная сумасшедшая, за которой не смогли уследить, покончила с жизнью, но она и дала возможность за счет ее клеток вырастить первых искусственных женщин. Хотя почему они походили друг на друга, как близняшки? Да они и были ими, но они были живыми юнитками, развивавшимися гораздо быстрее обычных благодаря стимуляторам и несколько затянутому периоду термостатного развития.
Так или иначе, но не прошло полутора десятков лет, и юниты взяли себе в жены девочек-подростков, хрупких и бледных, как сугубо несовершеннолетние мадонны средневековья.
Можно было представить себе, как все они были горды, - люди, победившие не только собственную смерть, а гибель всей своей цивилизации.
И они были просто по-людски счастливы, что избавились от надвигающегося одиночества, потому что молодые юнитки обещали стать матерями.
Первые младенцы все были мальчиками, что поначалу обрадовало отцов и матерей - планету приходилось поднимать из пыли и праха, и для этого требовалось все больше и больше сильных рук.
Но прошел год, другой, и юниты с ужасом поняли, что по не объяснимым причинам их рукотворные жены почему-то рожают одних мальчиков.
Пришлось вернуться в лаборатории, благо некоторый опыт уже был накоплен, и подрастающие юноши снова получили себе подруг, обязанных своим рождением не женщине, а приборам и установкам. И они родили мальчиков, для которых снова пришлось создавать юных жен... Эта стало бедой и проклятьем Юны, бедой настолько непоправимой, что о ней было не принято говорить вслух. Ученые бились в своих лабораториях, стараясь перешагнуть заколдованный рубеж, и мало-помалу накопленные знания и опыт стали превращать проклятье в... Неверно было бы сказать - в счастье: но нет, наверное, такого зла во Вселенной, которое оставалось бы в сути своей непобедимым, не могло быть хотя бы отодвинуто, или смягчено, или даже использовано.
Высокая степень развития генной инженерии на Юне позволяла вырастить не просто женщину, а женщину совершенную, прекрасную, как все древние богини, вместе взятые. Мало того, от этого общего совершенства юниты перешли к совершенству субъективному, и если для одного юноши по его просьбе выращивали Геру, то для другого нужна была не меньше чем Психея. Тем более что сам процесс роста теперь укладывался в какие-то три-четыре года, за которые будущая юнитка, все еще находясь в лабораторной стадии развития, достигала уровня тринадцатилетней девочки. Затем следовал год в стационаре, гипнопедическое обучение и продолжение стимулированного роста - в конце этого года девушка достигала уровня развития на шестнадцать-семнадцать лет. И тогда они уже могли выйти в широкий мир - к тому, кто создал ее не по образу и подобию себя самого, а по образу и подобию своей мечты...
- И это происходит здесь, - закончил с нескрываемым облегчением юнит. - Наверное, не все вам понятно, но нам ведь ни разу не пришлось это кому-то рассказывать: на Юне и так все в курсе, да и обсуждать такие проблемы как-то не принято - ведь это, собственно говоря, самое сокровенное, что у нас есть. Самое дорогое. И если вдруг что-нибудь разладилось бы...
- Действительно! - простодушно изумился Стефан. - А вдруг какой-то сбой, нарушение программы, и они... ну... перестали бы расти? Уж не лучше ли заранее выращивать побольше женщин, а потом выбирать себе по вкусу?
- А та, которая никому по вкусу не придется? - возразил юнит. - Всю жизнь одна? Или охотиться за чужими мужьями? Впрочем, лет пятьдесят тому назад на Юне был проведен всепланетный опрос по этому поводу. Так вот, мужчины еще кое-как согласились на свободный выбор, а женщины - нет. Поголовно. Никто из них не мог представить себе, как это жить нелюбимой...
- Да, - сказал, подымаясь, Рычин, - насколько я знаю женщин, любая из них предпочла бы вообще не появиться на свет. Но все-таки, где же наш Кузюмов?
- Видите ли... - замялся юнит, - когда ваш друг пришел сюда, вместе с ним входил один юноша... есть такие... нерешительные. Никак не мог создать образ. Это ведь нужно представить себе совершенно четко - о чем ты мечтаешь: Вот он и попросил нашего гостя Темира показать ему самую прекрасную женщину Земли... Не его любимую женщину - нет, нет, а вообще... не знаю, как сказать...
- Идеальный вариант, - подсказал Рычин.
- Это неважно, - сказал юнит. - Вы смотрите, пожалуйста...
В овальной комнате, за стеклом, стало вроде темнее - противоположная стена посинела, но одновременно стала как-то легче, прозрачнее, как будто открылось огромное окно прямо в ночь, но не здешнюю, с темно-зелеными рыхлыми облаками, а ночь земную, надстенную, наполненную стоячими волнами полнотравного дурмана, и шорохом ошалевших птиц, опутанных этим запахом, и тоненькой капелью звезд, тающих в предрассветном, едва еще занимающемся зареве. Тихо, неспешно таяла эта ночь, оставаясь не тронутой лишь в синеве колдовских, незакрывшихся цветов, порожденных ночью и обреченных исчезнуть вместе с рассветом, ибо непредставимы они были, несовместимы и невероятны в свете дня.
А там, за кружевом редких цветов, величаво и стройно высилась она - женщина Земли, окутанная покрывалом неприкасаемости, увенчанная невесомой короной негаснущих звезд, неподвластных рассвету: и все они были одного естества - и ночное небо, и зачарованные травы, и Она, бесшумно и неузнанно проходящая по спящему миру, чтобы никогда не встретиться наяву...
Они тихо отошли от своего узенького оконца, словно боясь спугнуть это видение, и снова двинулись по бесчисленным переходам и лесенкам, теперь уже наверх. Молчал Рычин, потрясенный той глубиной проникновения в Прекрасное, которую он никак не мог угадать в своем друге.
Молчал и Стефан, напряженно посапывая, словно какая-то неотступная мысль прицепилась к нему и он не мог просто выразить ее в словах. Наконец они вышли наружу и остановились у заросшей плющом стены, вдыхая суховатый, совсем не такой свежий, как на Земле, воздух.
- Четверть второго, - сказал Рычин. - Свяжись с Вики.
- Сейчас, - ответил Стефан, нащупывая дверцу сейфа. - Сейчас свяжусь, только...
Было видно, что неотвязный вопрос не даст ему спокойно вернуться на Землю.
- Я понимаю, у вас об этом не принято, но я все-таки спрошу, а?
Рычин пожал плечами; чернобородый гигант не выразил ни согласия, ни удивления - он задумчиво вперился в суховатую юнитскую травку, словно пытаясь углядеть в ней колдовские ночные цветы, которых на самом деле никогда не росло на Земле.
- Вон Темир нарисовал деву, - сбиваясь и краснея, торопливо заговорил Стефан. - Это ж обалдеть можно, какая красота! И вы ведь можете такую создать, ну во плоти, в жизни, не на стенке... Ведь можете? Так почему же для себя вы... Нет, нет, я ничего плохого не хочу сказать, ваши девушки тоже... Любая наша позавидует, вон Вики, к примеру! Но все-таки - почему вы не делаете своих жен безупречными? Зачем каждой вы оставляете какое-то несовершенство?
Юнит медленно поднял руки, словно на них лежало что-то легкое и бесценное, так же, как и тогда, когда он переносил из подъемника свою маленькую жену.
- Да затем, - проговорил он совсем тихо, - чтобы было за что их любить.
Ольга Ларионова. Солнце входит в знак...


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация